Pollyanna

Chapter 29.

Through an Open Window

One by one the short winter days came and went – but they were not short to Pollyanna. They were long, and sometimes full of pain. Very resolutely, these days, however, Pollyanna was turning a cheerful face toward whatever came. Was she not specially bound to play the game, now that Aunt Polly was playing it, too? And Aunt Polly found so many things to be glad about!

Один за другим приходили и уходили короткие зимние дни, но для Поллианны они были не короткими, а долгими и иногда мучительными. Однако и в эти дни Поллианна очень решительно и бодро смотрела в будущее. Разве не должна была она особенно строго придерживаться правил игры теперь, когда тетя Полли тоже в нее включилась? А тетя Полли находила столько поводов для радости!

It was Aunt Polly, too, who discovered the story one day about the two poor little waifs in a snow-storm who found a blown-down door to crawl under, and who wondered what poor folks did that didn’t have any door! And it was Aunt Polly who brought home the other story that she had heard about the poor old lady who had only two teeth, but who was so glad that those two teeth “hit”!

Это именно она нашла однажды историю о двух бедных бездомных детях, которые во время метели наткнулись на сорванную ветром дверь и, укрывшись под ней, сокрушались о прочих бедных людях, не имеющих даже двери! И это тетя Полли принесла домой другую услышанную ею историю — о бедной старушке, у которой было только два зуба, но которая была очень рада, что эти два зуба находятся как раз друг против друга!

Pollyanna now, like Mrs. Snow, was knitting wonderful things out of bright colored worsteds that trailed their cheery lengths across the white spread, and made Pollyanna – again like Mrs. Snow – so glad she had her hands and arms, anyway.

Поллианна теперь, как миссис Сноу, вязала чудесные вещи из яркой пряжи, которая веселой разноцветной полосой тянулась через белую постель, и так же, как миссис Сноу, радовалась, что у нее здоровые руки и пальцы.

Pollyanna saw people now, occasionally, and always there were the loving messages from those she could not see; and always they brought her something new to think about – and Pollyanna needed new things to think about.

Иногда она встречала посетителей и постоянно получала приветы и полные любви слова от тех, с кем не могла видеться. Эти слова всегда давали ей какую-нибудь новую тему для размышлений, а ей так нужны были новые темы.

Once she had seen John Pendleton, and twice she had seen Jimmy Bean. John Pendleton had told her what a fine boy Jimmy was getting to be, and how well he was doing. Jimmy had told her what a first-rate home he had, and what bang-up “folks” Mr. Pendleton made; and both had said that it was all owing (были обязаны) to her.

Один раз она видела Джона Пендлетона и дважды Джимми Бина. Мистер Пендлетон сказал ей, каким отличным мальчиком оказался Джимми и как хорошо он себя ведет. А Джимми рассказал ей, какой у него теперь «первоклассный» дом и какая «мировая» семья получилась из мистера Пендлетона. И оба заявили, что всем этим они обязаны ей.

“Which makes me all the gladder, you know, that I HAVE had my legs,” Pollyanna confided to her aunt afterwards.

— И мне сразу стало еще радостнее от того, что у меня были здоровые ноги, — призналась потом Поллианна тетке.

The winter passed, and spring came. The anxious watchers over Pollyanna’s condition could see little change wrought by the prescribed treatment. There seemed every reason to believe, indeed, that Dr. Mead’s worst fears would be realized – that Pollyanna would never walk again.

Прошла зима, и наступила весна. Те, кто с тревогой наблюдали за состоянием Поллианны, видели, что прописанное лечение не приносит перемен к лучшему. Казалось, все подтверждало худшие опасения доктора Мида: Поллианна никогда больше не сможет ходить.

Beldingsville, of course, kept itself informed concerning Pollyanna; and of Beldingsville, one man in particular fumed and fretted himself into a fever of anxiety over the daily bulletins which he managed in some way to procure from the bed of suffering.

Белдингсвилл, разумеется, живо интересовался всем, касающимся Поллианны. Но один человек в Белдингсвилле особенно выходил из себя и терзался до лихорадки при каждом новом сообщении о состоянии ее здоровья, которые он каким-то образом ежедневно умудрялся получать непосредственно из комнаты больной.

As the days passed, however, and the news came to be no better, but rather worse, something besides anxiety began to show in the man’s face: despair, and a very dogged determination, each fighting for the mastery. In the end, the dogged determination won; and it was then that Mr. John Pendleton, somewhat to his surprise, received one Saturday morning a call from Dr. Thomas Chilton.

Дни проходили, а новости становились не лучше, но даже хуже, и порой иные чувства кроме тревоги стали появляться в лице этого человека: отчаяние и яростная решимость — и оба этих чувства боролись между собой. В конце концов яростная решимость одержала победу, и именно тогда, в одно субботнее утро, мистеру Джону Пендлетону, отчасти к его удивлению, доложили о визите доктора Томаса Чилтона.

“Pendleton,” began the doctor, abruptly, “I’ve come to you because you, better than anyone else in town, know something of my relations with Miss Polly Harrington.”

— Пендлетон, — начал доктор неожиданно и резко. — Я приехал к тебе, потому что тебе лучше, чем любому другому в городе, известно о моих отношениях с мисс Полли Харрингтон.

John Pendleton was conscious that he must have started visibly – he did know something of the affair between Polly Harrington and Thomas Chilton, but the matter had not been mentioned between them for fifteen years, or more.

Джон Пендлетон почувствовал, что, должно быть, заметно вздрогнул. Он действительно знал кое-что о романе Полли Харрингтон и Томаса Чилтона, но тот вопрос они не затрагивали в разговорах между собой самое меньшее лет пятнадцать.

“Yes,” he said, trying to make his voice sound concerned enough for sympathy, and not eager enough for curiosity. In a moment he saw that he need not have worried, however: the doctor was quite too intent on his errand to notice how that errand was received.

— Да, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал достаточно озабоченно, чтобы выразить сочувствие, но не слишком заинтересованно, чтобы не показаться любопытным. Впрочем, в следующее мгновение он понял, что беспокоился зря: доктор был слишком захвачен тем делом, которое привело его сюда, чтобы заметить, какой ему будет оказан прием.

“Pendleton, I want to see that child. I want to make an examination. I MUST make an examination.”

“Well – can’t you?”

— Я хочу осмотреть девочку. Я хочу провести обследование. Я должен провести обследование.

— Так что же мешает?

“CAN’t I! Pendleton, you know very well I haven’t been inside that door for more than fifteen years. You don’t know – but I will tell you – that the mistress of that house told me that the NEXT time she ASKED me to enter it, I might take it that she was begging my pardon, and that all would be as before – which meant that she’d marry me. Perhaps you see her summoning me now – but I don’t!”

— Что мешает? Ты отлично знаешь, что я не был в этом доме более пятнадцати лет. Послушай, что я скажу тебе: хозяйка этого дома заявила мне, что в следующий раз, когда она пригласит меня в него войти, это будет означать, что она просит у меня прощения и все будет как прежде… то есть она выйдет за меня замуж. Может быть, ты и думаешь, что она может позвать меня теперь… но я — нет!

“But couldn’t you go – without a summons?”

The doctor frowned.

“Well, hardly. I have some pride, you know.”

“But if you’re so anxious – couldn’t you swallow your pride and forget the quarrel – ”

— Но разве ты не мог бы пойти… без приглашения?

Доктор нахмурился:

— Едва ли. У меня есть своя гордость, ты знаешь.

— Но если тебя это так волнует, не мог бы ты проглотить свою гордость и забыть о ссоре…

“Forget the quarrel!” interrupted the doctor, savagely. “I’m not talking of that kind of pride. So far as THAT is concerned, I’d go from here there on my knees – or on my head – if that would do any good. It’s PROFESSIONAL pride I’m talking about. It’s a case of sickness, and I’m a doctor. I can’t butt in (фраз.гл. вмешиваться) and say, ‘Here, take me!’can I?”

— Забыть о ссоре! — перебил доктор сердито. — Я говорю не о такого рода гордости. Если бы дело было в этом, я отправился бы туда на коленях — или на голове, — если бы это могло что-то изменить. Но я говорю о профессиональной гордости. Речь идет о болезни, а я доктор. Я не могу бесцеремонно явиться и сказать: «Послушайте, возьмите меня!» Разве могу?

“Chilton, what was the quarrel?” demanded Pendleton.

The doctor made an impatient gesture, and got to his feet.

— А из-за чего была ссора? — спросил мистер Пендлетон.

Доктор нетерпеливо махнул рукой и поднялся со стула.

“What was it? What’s any lovers’ quarrel after it’s over?” he snarled, pacing the room angrily. “A silly wrangle over the size of the moon or the depth of a river, maybe – it might as well be, so far as its having any real significance compared to the years of misery that follow them! Never mind the quarrel! So far as I am concerned, I am willing to say there was no quarrel. Pendleton, I must see that child. It may mean life or death. It will mean – I honestly believe – nine chances out of ten that Pollyanna Whittier will walk again!”

— Из-за чего? Из-за чего бывает любая ссора между влюбленными? Важно ли это, после того как она произошла? — заворчал он, сердито шагая по комнате. — Из-за какой-нибудь глупости — из-за размера луны или глубины реки — ее причина была ничуть не серьезнее этого, если сопоставить ее с теми печальными годами, которые последовали за ней! Да что ссора! Что касается меня, то я готов сказать, что ссоры и не было… Пендлетон, я должен осмотреть девочку. Это вопрос жизни и смерти. Это может означать — я совершенно уверен — девять шансов против одного, что Поллианна Уиттиер будет ходить опять!

The words were spoken clearly, impressively; and they were spoken just as the one who uttered them had almost reached the open window near John Pendleton’s chair. Thus, it happened that very distinctly they reached the ears of a small boy kneeling beneath the window on the ground outside.

Слова прозвучали отчетливо и выразительно; и сказаны они были как раз тогда, когда доктор почти вплотную подошел к открытому окну рядом со стулом Джона Пендлетона. Поэтому случилось так, что они ясно донеслись до ушей мальчика, стоявшего на коленях под окном.

Jimmy Bean, at his Saturday morning task of pulling up the first little green weeds of the flowerbeds, sat up (фраз.гл. сел) with ears and eyes wide open.

“Walk! Pollyanna!” John Pendleton was saying. “What do you mean?”

Джимми Бин в это субботнее утро был занят прополкой первых сорняков на цветочных клумбах. Услышав слова доктора, он присел, навострив уши и широко раскрыв глаза.

— Ходить? Поллианна! — воскликнул Джон Пендлетон. — Что ты хочешь сказать?

“I mean that from what I can hear and learn – a mile from her bedside – that her case is very much like one that a college friend of mine has just helped. For years he’s been making this sort of thing a special study. I’ve kept in touch (to keep in touch идиом. Быть на связи) with him, and studied, too, in a way. And from what I hear – but I want to SEE the girl!”

— Я хочу сказать, что, судя по тому, что я мог услышать и узнать, находясь за милю от ее постели, ее случай очень похож на тот, который излечил недавно один из моих друзей по университету. Он много лет специально занимался лечением такого рода травм. Я поддерживал с ним контакт и тоже отчасти занимался этой проблемой. И, судя по тому, что я слышал… Но я хочу увидеть девочку!

John Pendleton came erect in his chair.

“You must see her, man! Couldn’t you – say, through Dr. Warren?”

The other shook his head..

Джон Пендлетон выпрямился на своем стуле.

— Ты должен увидеть ее, дружище! Нельзя ли устроить это, скажем, через доктора Уоррена?

Доктор Чилтон отрицательно покачал головой.

“I’m afraid not. Warren has been very decent, though. He told me himself that he suggested consultation with me at the first, but – Miss Harrington said no so decisively that he didn’t dare venture it again, even though he knew of my desire to see the child. Lately, some of his best patients have come over (фраз.гл. заходить) to me – so of course that ties my hands still more effectually. But, Pendleton, I’ve got to see that child! Think of what it may mean to her – if I do!”

— Боюсь, что нет. Хотя Уоррен вел себя очень порядочно. Он сам говорил мне, что сразу предложил пригласить меня для консультаций, но… мисс Харрингтон сказала «нет» так решительно, что он не осмелился повторить свое предложение, хотя и знал о моем желании осмотреть девочку. А недавно несколько его лучших пациентов перешли ко мне, что, разумеется, еще сильнее связало мне руки… Но, Пендлетон, я должен увидеть ребенка. Подумай, что это может значить для нее, если мне удастся ее обследовать!

“Yes, and think of what it will mean – if you don’t!” retorted Pendleton.

“But how can I – without a direct request from her aunt? – which I’ll never get!”

“She must be made to ask you!”

— Да, а ты подумай о том, что это может значить, если тебе это не удастся! — возразил мистер Пендлетон.

— Но как я могу — без прямого приглашения со стороны ее тетки, которого я никогда не получу?

— Нужно что-то сделать, чтобы она пригласила тебя!

“How?”

“I don’t know.”

“No, I guess you don’t – nor anybody else. She’s too proud and too angry to ask me – after what she said years ago it would mean if she did ask me. But when I think of that child, doomed to lifelong misery, and when I think that maybe in my hands lies a chance of escape, but for that confounded nonsense we call pride and professional etiquette, I – ” He did not finish his sentence, but with his hands thrust deep into his pockets, he turned and began to tramp up and down the room again, angrily.

— Но что?

— Не знаю.

— Да, ты не знаешь… и никто другой, пожалуй, тоже. Она слишком горда и слишком сердита, чтобы позвать меня после того, что она сказала мне много лет назад… Но когда я думаю об этом ребенке, обреченном страдать всю жизнь, и о том, что, может быть, в моих руках надежда на спасение и мешает только эта проклятая нелепость, которую мы называем гордостью и профессиональным этикетом, я… — Он не кончил фразы, но, глубоко засунув руки в карманы, повернулся и опять беспокойно заходил взад и вперед по комнате.

“But if she could be made to see – to understand,” urged John Pendleton.

“Yes; and who’s going to do it?” demanded the doctor, with a savage turn.

“I don’t know, I don’t know,” groaned the other, miserably.

— Но если бы ей это объяснить… дать понять, — настаивал Джон Пендлетон.

— Да, но кто это сделает? — спросил доктор, резко обернувшись.

— Не знаю, не знаю, — простонал мистер Пендлетон с несчастным видом.

Outside the window Jimmy Bean stirred suddenly. Up to now he had scarcely breathed, so intently had he listened to every word.

“Well, by Jinks, I know!” he whispered, exultingly. “I’m a-goin’ ter do it!” And forthwith he rose to his feet, crept stealthily around the corner of the house, and ran with all his might down Pendleton Hill.

Снаружи под окном Джимми Бин внезапно пошевелился. До этой самой минуты он так напряженно вслушивался в каждое слово, что почти не дышал.

— Ну а я знаю! — прошептал он в порыве радости. — И ей-богу, я это сделаю! — Он тотчас вскочил на ноги, прокрался за угол дома и со всех ног помчался вниз с Пендлетон-Хилл.